NSP Nature`s Sunshine Products

надёжное решение для вашего здоровья от Природы!

   ГЛАВНАЯ | ЦЕНЫ | КАТАЛОГ | ПОДБОР | РЕГИСТРАЦИЯ

Аркадий Петров. Сотворение мира - спаси себя Глава 1

Аркадий Петров. Ключ к сверхсознанию В июне 1996 года я лежал в больнице. В корпус Московского лечебно-санаторного объединения, расположенный недалеко от МКАД, возле Митина, меня привела тяжёлая болезнь почек. Настроение было самое пессимистическое: болезнь проходила по моей судьбе безжалостным плугом, меняя все планы, заставляя нарушать данные людям обязательства.

Всего несколько месяцев назад я был назначен на должность директора издательства «Художественная литература». Когда-то одно из крупнейших в мире, оно уже несколько лет пребывало в плачевном состоянии – многомиллиардные долги, дезорганизованный, измученный постоянными сокращениями коллектив. Материальная часть разорена: компьютерное обеспечение, например, предыдущий директор объединил в некое малое предприятие, которое потом как-то разом исчезло и с оборудованием и с директором. Авторитетные писатели России обращали внимание президента страны Бориса Ельцина на скандальную ситуацию. Они требовали положить конец уничтожению «Худлита», значение которого для культуры сравнивали с Большим театром и Третьяковкой. Впрочем, было и другое сравнение: с терпящим бедствие «Титаником».

Многочисленные публикации в прессе, коллективные письма работников культуры и общественных деятелей – вот устойчивый фон тревоги той поры. Кто-то говорил о безнадёжно упущенных возможностях и бесперспективности любых локальных усилий, кто-то требовал от государства денег, чтобы хоть как-то замедлить погружение «Худлита» в пучину небытия. Но денег, разумеется, не нашлось, зато было принято обыкновенное в подобных случаях решение: укрепление руководства издательства. Это вроде не капиталоёмко и внешне выглядит эффектно. Хотя финансовую помощь будущему директору посулили. Вместе с моральной поддержкой.

Тогда-то и нашёл меня бесконечно уважаемый мною Борис Андреевич Можаев. Знаменитый писатель, который в то время возглавлял Федеральную программу книгоиздания России, предложил мне возглавить «Худлит». Предложение – неожиданное. Ведь у меня уже было издательство «Культура» в подмосковном Пушкине. Я являлся его учредителем и генеральным директором. Дела шли неплохо, перспективы ясные – чего же ещё?



Я знал по публикациям в прессе, какая тугая петля задолженностей и даже криминальных разборок захлестнула «Худлит». Около года здесь вообще не выходило в свет ни одной книги. Редакторы, владевшие несколькими иностранными языками, получали зарплату в 146 тысяч рублей (после деноминации 146 рублей). За долги грозили отключить свет, отопление, телефоны. Вполне реальной, а для некоторых и желанной стала возможность банкротства издательства и выставления на торги его здания. Люди, которые способствовали этому разорению, уже готовы были выкупить дом на Басманной и въехать в него не гостями, не арендаторами, а хозяевами.

Идти в «Худлит» не очень хотелось ещё и потому, что буквально за месяц до приглашения, в декабре минувшего года, меня избрали вице-президентом гуманитарного отделения Международной академии информатизации. Я понимал, что совмещать две такие ответственные должности будет очень непросто. Да, сомнения мучили меня. Но с другой стороны – ведь это «Худлит», самое знаменитое издательство России. И надежды Бориса Андреевича…

Мы познакомились с ним давно, и за годы дружбы я привык не только восхищаться этим человеком, его характером, его стойкостью, но и пытался в чём-то походить на него. Частью осознанно, но больше, наверное, на другом, не поддающемся рассудочным выкладкам уровне. Я понимал, что несгибаемый Федор Кузькин, герой его повести «Живой!», эта «среднестатистическая единица», – суть самого автора. А судьба крепко потрепала Бориса Можаева. Но как она его ни мяла и ни колотила, он терпеливо и умело переносил её удары. Отряхнётся, проведёт ладонью по своей знаменитой бороде, удивится себе: «живой!» – и продолжает работать дальше.

Как всякий настоящий художник, Борис Андреевич понимал, что его путь – это путь на Голгофу. Может быть, не такой исторически значимый и не так отрепетированный властью, как путь Солженицына (которого он в своё время защищал), но субъективно не менее тернистый. В отличие от сурового, постоянно осознающего своё историческое значение Александра Исаевича, Можаев нёс свой крест весело, посматривая лукаво на погоняющих его партийных функционеров. Как и многие его современники, он с болью чувствовал презрение государства к личности, прекрасно понимал, что для державного чиновника человек не высшая ценность мироздания, а всего лишь кирпичик в строительстве миражей. Система, нагло и беспардонно вторгаясь в наши души, не могла, однако, взять в толк, что главная угроза ей исходит именно от внешне податливых, но бережно хранящих внутренний стержень русского характера мужиков и баб, о которых так тепло рассказал Можаев.

Он писал о том, что ничего нового нельзя построить на крови, через преступление, насилием. Он звал к согласию в духовной жизни. И с горечью видел, как в последние годы вместо старой системы создается новая – такая же бездушная, с тем же державным безразличием к человеку. Но уже написаны те его романы, повести и рассказы, которые каждому читателю, растерявшемуся в разрушительных процессах российского бытия, подскажут, зачем жить и как жить.

Разве мог я отказать Борису Андреевичу? Да и доверие такого человека, высокая оценка им той динамичной жизни, которой жило издательство «Культура», – весьма льстило. Так возникло согласие.

Комитет по печати, Союз писателей провели конкурс на замещение должности директора «Худлита». Я его выиграл. Что ж, директор есть, мероприятие проведено, галочка поставлена – и о проблемах издательства все сразу забыли. Я уверен, что такого не случилось бы, будь здоров Можаев. Но он уже тяжело болел. В январе я был утверждён в должности, а 2 марта Борис Андреевич ушёл из жизни.

Может, вдруг наступившее ощущение беспризорности и форсировало мою болезнь? Я тогда, несмотря на вполне солидный возраст, ещё многого не знал и не понимал. Что жизнь, что смерть? Перед гробом наставника, старшего друга я пообещал сделать всё возможное, чтобы «Худлит» не погиб. И вот прошло три месяца, проблемы только начали раскручиваться, а обе мои почки отказываются нормально работать, одну из них, левую, предлагают удалить. Чувство безнадёжности, отчаяния, невозможности своей волей переломить ситуацию не покидало меня.





В один из таких нерадостных дней во мне словно щёлкнул какой-то переключатель. Я вдруг стал отчётливо видеть события столь отдалённые, относящиеся вообще не к нашей эпохе, но столь точно соотнесённые по смыслу с нашим временем, с моей личной ситуацией, что вряд ли это могло быть случайностью.

Нет, это были не сны, а именно видения. Причём яркость изображения настолько превосходила возможности обычного зрения, что уже это само по себе вызывало потрясение. Забыв про болезнь, я стал лихорадочно записывать всё, что показывал моему сознанию странный экран моего внутреннего видения.

Через год-два эти записи сложились в мой роман «Эльдибор» (М., «Библиосфера», 1999). Для рядового читателя это фантастика, то, что на Западе называют «фэнтэзи», то есть, по сути, не объяснение или предсказание каких-либо научно-технических новшеств, как у Жюля Верна, а нравоучительная сказка, как у Рэя Бредбери, например. Но я-то эту «сказку» видел воочию! Невозможно, чтобы столь ярким было воображение, оно всё-таки больше мыслительный, нежели чувственный процесс. В принципе каждый желающий может прочесть эту книгу. Но последующие события столь тесно переплелись с тем, что открылось мне во время работы над «Эльдибором», что я вдруг понял: мои видения - часть моей реальной жизни. Я не должен был дополнять их вымыслом, насильно соединять фантазией прорвавшееся из духовного мира откровение. Ведь оно неотъемлемая часть моего реального существования, моей судьбы. Я просто не имел права отдавать мои видения вымышленным героям, фантомам виртуальной реальности.

Всё началось во время сна. Мне показалось, что какая-то неведомая сила вдруг выдернула меня из себя и швырнула во тьму. И тьма подхватила, закружила и понесла не то вниз, не то вверх по спирали, всё быстрее и быстрее, пока вдруг не выкинула на твёрдую каменистую почву.

С трудом поднялся, усилием воли смиряя пронзившую тело боль, и огляделся. Место, куда меня выбросило неведомой силой, было пронизано зыбким, как в хрустальном шаре, светом. Я не мог видеть ничего вокруг из-за клубящихся, подвижных комьев тумана, которые полыхали внизу, под ногами, и сбоку, и всюду, куда я пытался смотреть.

Нетерпение и досада одновременно овладели мной. И хотя эти ощущения не успели оформиться в мысль, их словно вырвало вовне и направило туда, куда был устремлён взгляд. Многократно усиленные каким-то сопряжённым с ними и внезапно обретённым могуществом, они ударили в туман упругой физически ощутимой волной, и туман впереди заколыхался, пришёл в движение и стал таять.

Я едва успел отпрянуть, опалённый жаром бесконечного пламени. Всё пространство было заполнено огнём, который вздымался и падал оранжевым туманом в алом свете, вскидывая похожие на плюмажики снопы искр. Мерцая, и тая, и вновь возрождаясь в извивах и выплесках плазмы, колебания пламенных языков рождали тонические вибрации, сливавшиеся в музыку огненных узоров.

Всё впереди было соткано из звука и цвета, яростного, как изливы огненных рек при извержении, и тонкого, как паутинка в осеннем лесу. Голубое, зелёное, жёлтое, коричневое и розовое – всё играло, переливалось, трепетало, перемежаясь ослепительными вспышками и чёрными проблесками лавового поля.

Это была музыка Бытия, которая выгибала в танце самовыражения плоть мироздания. Звуки взлетали на языках пламени и падали вниз, сливаясь в падениях и взлётах то в тихий ропот миллиардов не ведающих цели своего рождения огненных существ, то в грозный рёв взбешённой плазмы, то в грустную песню созвездий, перекликающихся на распятиях пространств и времён.

Человек, который был Я и не Я одновременно и которого лучше называть «он», отступил на шаг и едва устоял на расстоянии вытянутой руки от края гигантского волчка смерча. В его утробе слышались какие-то всхлипы и голоса, мелькали неясные силуэты, обломки уничтожаемой реальности, глыбы льда, толщи воды. Хлестали разряды молний, пронизывая тьму и на мгновение заглушая рёв развёрстой бездны.

Мир кончился. Его больше не было. Осталось лишь то, что лежало посреди безвестного и неведомого, – освобождённое безумие по имени Хаос.

Он осторожно попятился, и бездну затянул туман. Снова открылась однообразная, покрытая мелким камнем поверхность. Она простиралась настолько далеко, насколько могли видеть в этом мире глаза, то есть почти в бесконечность. Каким-то неясным чувством он угадал, что если бы всё-таки решился идти по этим камням наперекор представшей ему картине, сквозь неровный сумеречный свет, то ему не хватило бы вечности достигнуть края унылого однообразия, потому что именно из вечности и было сотворено каменистое плато.

Он повернулся. Туман сзади ещё не рассеялся, а только отступил немного, обнажая те же неровные камни и равнину. Ужас оказаться среди однообразной бесконечности пересилил страх и принудил броситься в отступающие клубящиеся волны, пока они вновь не охватили его со всех сторон.

Теперь он понял: надо быть осторожным, этот мир слишком отзывчив на любое движение его души, любое желание, на все силы, таящиеся в глубинах его сущности. Туман был опасен. В любое мгновение он мог подвести под ноги бездонную пропасть или зыбь болота. В нём оставалась возможность выбора, которого бы не было, если бы он исчез. Человек, в которого переместилось моё Я, знал это почти наверняка, поскольку не раз оказывался на плато прежде, так как именно это место и было началом его пути, конца которого он не ведал.

Нащупывая ногой почву, он осторожно тронулся вперёд, хотя бессмысленно стараться угадать направление в том, что окружало его. Пространство и время в этом мире имели иные свойства, которые невозможно было определять привычными геометрическими и физическими понятиями. Здесь вперёд – значит пройти по невидимым, скрученным в спиралевидные тугие жгуты координатам времени в какую-то иную реальность, куда его каждый раз безотчётно влекло.

Он не торопился, нащупывал ногой путь, прежде чем перенести тяжесть тела, а потому едва продвигался. Но дальность передвижения не заботила странника. Каким-то глубинным, изначальным знанием, которое здесь, в межмировом пространстве, всё-таки можно было обозначить словом «интуиция», он понимал, что в его передвижении определяющим было не расстояние, а направление. Один неверный шаг – и он пропал бы в нескончаемых пространствах Вселенной. И потому, прежде чем сделать этот шаг, надо было вслушаться в пронизывающие его мозг шумы и звуки и, доверившись призыву одних, отринуть другие.

Один раз под ногой что-то шевельнулось, ожило и стало выдираться с глухим рёвом из камня. Он не знал, что это было. Угадывал только его громадность и зловещность. Но испугаться и отступить было бы так же опасно, как и двинуться безрассудно вперёд. Приказав мозгу выделить в кровь один из самых активных регуляторов нервного возбуждения – ацетилхолин, с тем чтобы понизить кровяное давление и замедлить сокращения сердечной мышцы, странник не позволил даже капле страха просочиться в сердце, усилием ума остановив уже начавшееся выделение из надпочечников адреналина.

Умение подчинять внутренние процессы велениям воли спасло его. Возникающее из камня существо успокоилось, затихло и снова втянулось в неподвижную каменистую поверхность, простирающуюся во внешний мир, но истекающую из внутреннего мира. Ни к одному из них странник теперь не принадлежал.

Надо было решить, чему довериться – голосу страха или интуиции. Впереди была опасность, однако опасность, которую усилием воли можно было усмирить, что по крайней мере один раз удалось сделать. Неизвестность ожидала в любом другом направлении. Окажется ли она благосклонной или враждебной – предугадать было невозможно.

Даже голоса, которые пронизывали его, были слишком многочисленны и слишком невнятны, чтобы их понять. Но один, который вдруг показался знакомым, с призывной интонацией звучал именно с того едва не поглотившего его места, перед которым находился он теперь. И выбор был сделан. Странник ступил на оживший камень и, отбросив недавнюю осторожность, бегом бросился в туман. Поверхность под ним снова шевельнулась, но не настолько, чтобы сбить с ног, – лёгкое землетрясение, силой в три-четыре балла.

Теперь уже точно нельзя было задерживаться и на мгновение. Напрягая силы, но стараясь сохранять внутреннее спокойствие, он бежал в неведомое по судорожно вздрагивающему, пытающемуся воплотиться во что-то камню, сквозь туман мирозданий, времён и пространств – вперёд или назад, вверх или вниз, в прошлое или будущее, куда-то...

Странник сделал ещё несколько больших прыжков и увидел звавшего его. В разорванных клочьях тумана обозначилась фигура человека, похожего на призрак, со странно вывернутой, видимо, повреждённой шеей, в изодранной, испачканной кровью хламиде. Его длинные спутанные волосы и борода тряслись от нескончаемого тика. Но горящие ненавистью глаза неотрывно смотрели на пришельца.

– Стой, где стоишь! – Всепоглощающая ненависть в голосе преградившего путь и вскинутая навстречу рука заставили повиноваться, хотя камни всё ещё вздрагивали, как живые. Внезапным конвульсивным движением полупризрак перечеркнул рукой пространство каким-то особым знаком, и всё забурлило, заклубилось вокруг. У самого лица странника раздались удары могучих крыльев.

Не размышляя, автоматически, словно знание, побудившее его действовать, было заложено в нём на уровне инстинкта, он приказал тени своего тела уйти в свет и стать прозрачной. Мгновение спустя когти чудовища пронеслись сквозь него, не причинив вреда.

– Как тебе это удалось? – с хриплым надсадным напряжением в голосе спросил призрак. – Ты создал в Бардо Идама?

– Не давайте того, что свято, собакам, чтобы они не бросили это в навоз. Не бросайте жемчуга свиньям, – уклончивым эзотерическим языком ответил странник и строго спросил: – Кто ты и почему преградил мне путь?

Человек в хламиде хрипло и надсадно засмеялся:

– Кто я? И это ты спрашиваешь меня об этом? Ты?!

Звук его вопля разогнал туман, и стало заметнее его лицо. Оно казалось каким-то зыбким, нереальным, словно наскоро слепленным из клубящихся вокруг грязных клочьев. Но глаза были настоящие, и они горели подлинным огнём жизни.

– Что я сделал тебе? – снова спросил странник.

– Боже, всегда одно и то же! – с горьким сарказмом отозвался преградивший путь, и странная кривая шея его уродливо закачалась, а лицо свела судорога. – Ты не помнишь, ты не знаешь... Какое это счастье – всё забыть. Но мне такое счастье не даровано.

Он опять поднял руку и сделал какой-то знак. Тупая гипнотизирующая боль возникла у странника в мозгу, и тело словно налилось свинцом. Он ощутил, что чужая воля проникла в него и пытается разъять, растащить клетки мозга. Надо было подавить гнев и найти в душе равновесие между раздражением и действием, установить непроницаемую стену спокойствия и попытаться вытеснить из себя враждебную силу, слишком опасную в этом пространстве грёз.

Но, кажется, на этот раз он опоздал. Центробежные силы ускорили своё движение и вовлекли в свой опасный водоворот голограммы жизни, нанизанные на протеиновые струны нейронов мозга. Это усилило неизменяемую неопределённость реальности и развернуло потенцию нового обстоятельства в сторону от Внутреннего Потенциала.

Уже последним судорожным усилием он удержал в разрушаемом сознании мысль, поднявшуюся из глубины его сущности: «Надо сделать двоих одним, внутреннюю сторону как внешнюю, а внешнюю как внутреннюю и верхнюю сторону как нижнюю, мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной, сделать глаз вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, образ вместо образа, тогда свет, который внутри, покажет дорогу Идаму».

Странник успел проявить внутреннее согласие с этим неведомо откуда возникшим убеждением, и проявленная реальность распалась. Его словно вынесло мощной силой воли из смерти в рождение, в тот мир, где мысль ищет плоть своего воплощения.

Его ослепили сияющие живые краски, излучавшие сочувствие и любовь. Всё вокруг было наполнено желанием помочь и защитить – все переливы света и звука, все пронизывающие пространство желания устремились навстречу его испугу и мольбе. За ничтожное мгновение он вновь восстановил центростремительные силы личного Потенциала и приступил к созиданию новой Проявленной Реальности.

Удовлетворённо наблюдавший за распадом телесных форм странника, его таинственный враг изумлённо вскинул брови, увидев, как из беспорядочного мельтешения разъятых волшебством энергий вдруг всплыли и зависли чётким геометрическим четырёхугольником странные сущности – трёхглавый дракон с коронами, усыпанными драгоценными камнями, два больших шара – красный и оранжевый, Всевидящий глаз. Дракон неодобрительно посмотрел на человека в хламиде и отвернулся. Из пасти его центральной головы вырвался ровный голубой луч и упёрся своим концом в то место, где только что стоял странник. Такие же лучи испустили из себя шары и глаз. Образовалась перевёрнутая пирамида, упирающаяся своим концом в хаотичные всплески угасающей энергии. И вдруг в пересечении лучей возник странный силуэт двухголового человека, одна его голова была женской, другая мужской. Мощные мускулы излучали неведомую Земле силу.

Это был бог, которого называют: Первый в роду. Он потянулся, словно проверяя надёжность нового тела, и грозно посмотрел на того, кто стал причиной его неожиданных трансмутаций.

Дракон, шары и глаз уменьшились, втянулись во вновь материализовавшееся тело.

– Мне следовало это предвидеть! – с отчаянием крикнул своему ожившему противнику человек с кривой шеей. – Дракон, Солнце, Юпитер и Всевидящий глаз! С таким покровительством ты можешь позволить себе быть бесстрашным.

Да, я не так могуществен, как ты, – с горечью продолжал противник. – Но у меня есть ненависть, которой нет у тебя. Я могу ждать тысячи и тысячи лет, пока ты не совершишь ошибку.

Интонация, с которой были произнесены слова, и выражение лица человека в хламиде вновь показались знакомыми страннику, который стал богом, и какое-то смутное воспоминание шевельнулось в нём.

– Ты многому научился, если сумел пройти проклятое место и остаться живым. – Хриплый голос выразил восхищение и горечь одновременно. – Но лучше б ты сгинул здесь, – с новой силой ярости выкрикнул он. – Потому что я ещё придумаю что-нибудь позатейливее, и тогда твоя душа испытает те же муки, что и моя.

Ярость и ненависть настолько исказили лицо преградившего путь, что казалось непонятным, почему он до сих пор не бросился на бога. На всякий случай тот приготовился вздыбить перед собой пространство, хотя и понимал, насколько это было опасно для него самого. Но так же внезапно странный человек успокоился, и только глаза его по-прежнему горели ненавистью.

– Почему ты напал на меня?

– Я скажу, скажу тебе, раз уж ты спросил. Из-за тебя я без малого две тысячи лет блуждаю в пространстве Грёз только с одной целью, только с одной мыслью – отплатить тебе за свои муки. Я буду вечно поджидать тебя и заводить на самые гиблые места. Там, где ты стоишь, уже лилась кровь. Тут погиб не один самонадеянный чародей. Это пространство знает вкус крови и алчет её. Если б не твоё проклятое искусство, в котором ты, должен признать, достиг впечатляющих успехов, твой путь навсегда оборвался бы здесь, а я завладел бы твоим земным телом, пройдя по резонансной волне назад. Но у нас ещё есть время – у тебя и у меня. Ты всё равно ничего не сможешь изменить там, куда идёшь. И муки твои будут напрасны. О, как тяжела ноша моей ненависти к тебе!

– Я так и не понял, за что ты ненавидишь меня, – с искренним сожалением произнёс бог. – Но теперь не мешай. Я должен найти свою дорогу.

– Иди, иди, – ухмыльнулся преградивший путь, и губы его вздёрнулись в страшном оскале. – Чего тебе задерживаться здесь. Но, кроме искусства чародея и высокого покровительства, есть ещё везение. Оно не всегда будет на твоей стороне.

Вдруг он сделал шаг навстречу, и его лицо, исполненное выражения свирепой силы, приблизилось к лицу бога.

– Только помни, что я тебя всегда жду. Мне никогда не удастся забыть вот это, – он ткнул пальцем в неровный уродливый шрам, обежавший вокруг шеи в том месте, где она была скособочена. – Уж я-то не забуду, поверь.

И вдруг сгинул, будто никогда и не был здесь. Человек, позвавший из тьмы, без следа растворился в её грязных клочьях.

Мгновение бог стоял в задумчивости, но, будто влекомый чьей-то посторонней волей, снова устремился вперёд. Его сознание наполнилось неясным предчувствием надвигающихся перемен.

Неожиданно туман исчез. Его не было ни спереди, ни сзади. Пропала и нескончаемая каменная плита, усыпанная мелкими осколками камня. Светило солнце, и небо было синим. Бог стоял на вершине горы, вокруг которой во все стороны вздымались новые горы, одетые зеленью и покрытые рощами деревьев. Вдали шумело море, в которое со склонов сбегали по узкой прибрежной долине ручьи и потоки. Нигде на земле он не видел подобной красоты, но почему-то казалось, что место, где он очутился, ему знакомо, известно и что он уже когда-то бывал здесь, в этих горах. Смутное ощущение, что всё случившееся с ним сейчас происходило прежде, шевельнулось отчетливым предчувствием подступивших вплотную событий. Но снова усилием воли он заглушил неясные воспоминания, пока они не успели оформиться в какое-либо желание и не вызвали новых преображений пространства. Это угрожало опасностью, поскольку он всё ещё не овладел до конца своей памятью.

С горы змеилась тропинка. Бог уверенно ступил на неё и начал спускаться вниз. С каждым шагом он всё больше и больше убеждался в том, что пространство обрело стабильность форм. Ему показалось, что эти формы извлечены из глубин его сущности, о которых он всё ещё не помнил и не знал и которые затаились в нём смутным ощущением нераскрытой тайны. Он шёл ровным, размеренным шагом, отбросив сомнения, убеждённый в том, что обрёл свой путь, чем бы этот путь ни закончился – бессмертием или гибелью. Воодушевление было так велико, что бог не заметил произошедших с ним изменений. А они оказались весьма существенны: две головы снова слились в одну, короткие волосы удлинились настолько, что упали ниже плеч, обозначилась борода, нос выпрямился и обострился, глаза запали, как у человека, много дней страдающего бессонницей. Да и всё его тело сжалось, иссохло и обрело неведомую лёгкость, которой никогда прежде он не мог достичь. Сменилась и одежда. Теперь на нём была какая-то длинная рубаха из грубой ткани, поверх которой через плечо переброшено тёмное, покрытое дорожной пылью покрывало, стянутое на поясе верёвкой. На ногах сандалии, прихваченные ремешками за щиколотки. Голову защищал от жаркого солнца платок из белого льна.

В своём новом обличии бог шёл сквозь рощи оливковых деревьев, голоса птиц, сквозь меркнущий солнечный свет угасающего дня. Он слышал шорохи в зарослях и слабые стоны деревьев, сливающиеся в долгий протяжный вздох печали. Его ноги наконец-то чувствовали надёжную, верную почву под собой, а кожа тела с благодарностью отзывалась на ласкающие порывы ветерка.

Он уходил всё дальше и дальше вниз, очарованный верой, что наконец-то достиг желаемого. Окружающее было похоже на то, что он так долго искал.

Тропа неожиданно слилась с проезжей дорогой. Он проследовал мимо мары – овчарни, обнесённой живой изгородью крушины. У входа стояли тележки, гружённые корзинами с чечевицей, бобами, луком. Ослы, телята, овцы, козы теснились у тележек в окружении нескольких мужчин и женщин, но никто не обратил на него внимания. А потом через полчаса вдали открылась панорама древнего города, защищённого могучими белоснежными стенами. Храмы и дворцы возносили ввысь своё величие, уступами квадратов поднимались на склоны холмов жилые кварталы, и он узнал вдруг это не раз прежде виденное и многократно забытое место. Вспомнил своё предназначение в открывшейся ему стране.

Словно заворожённый, смотрел он на раскинувшееся перед ним пространство. Шаг его всё ускорялся и ускорялся, пока незаметно не перешёл в бег. Неудобные сандалии шлёпали по пяткам, сбивали ритм. Но он всё бежал и бежал, пока воздух не стал обдирать огненным наждаком горло. Силы убывали, ноги заплетались, отказываясь повиноваться. Лишь напряжением воли он заставлял себя двигаться туда, где его уже ждали смерть и бессмертие. Небольшой камень, попавший под сандалию, вдруг крутанулся под тяжестью его тела и лишил равновесия. Бог неловко взмахнул руками и упал на дорогу.

Такие вот «картинки», будто смотришь гениально сделанный фильм. Я тогда ещё не знал, что ретроспектива событий двухтысячелетней давности имеет прямое отношение не только к моему настоящему состоянию, но и к будущему. Будущее не наступило, но согласно неведомым законам не познанной нами Вселенной уже произошло в каком-то другом измерении. Впереди меня ожидала «стыковка» прошлого с будущим.

Но я пока воспринимал происходящее в привычных параметрах и понятиях. Оно казалось некой искрой творческого вдохновения. Я не подозревал, что это выразительный знак, предвещающий перемены в жизни и судьбе. Знак, говоривший о вечности и бесконечности как в прошлом, так и в будущем.

Я пытался анализировать удивительный феномен с помощью своего опыта. Вполне традиционные, в русле естественных и философских наук, познания перебирались мной в попытке «пристегнуть» эти видения к чему-то уже знакомому, пока из глубин памяти уверенно и значительно не всплыло на поверхность сознания имя — Карл Густав Юнг.

Швейцарский психолог, наиболее выдающийся последователь и критик З. Фрейда, основатель нового направления, названного аналитической, или глубинной, психологией. Он ближе всех подошёл к пониманию того, что человек – не случайное явление мироздания. Юнг утверждал, будто существует некий нематериальный мир – смысловое поле. И в этом поле существуют идеи, мысли, знание прошлого – настоящего – будущего. Платоновский идеализм в современном варианте. Нет, это не ярлык, а указание на связь времён и традицию. Так вот, это поле не подчиняется пространственно-временным законам, оно вне времени и пространства и связано с материальным миром через психе, то есть нечто имеющее отношение к душе. А может, это сама она – душа, существующая отчасти в материальном теле, а отчасти сливающаяся с этим смысловым полем через бессознательное. Тогда сознание – проявление нематериального пространства в материально-причинном мире, а смысловое поле – проект развития Вселенной.

Юнг тревожился будущим человечества. В 1958 году, когда только начались разговоры об НЛО, он написал работу «Современный миф. О небесных знамениях». В предисловии он обращается «к тем немногим, кто захочет выслушать» и говорит о необходимости подготовиться к событиям, знаменующим собой конец одной из великих эпох мировой истории. Рискуя репутацией лояльного к традиционной науке серьёзного учёного, он стремится предупредить человечество о будущих катаклизмах. «Откровенно говоря, меня глубоко заботит судьба всех тех, кто будет застигнут врасплох ходом событий и, не имея необходимой подготовки, окажется связанным по рукам и ногам и лишенным способности понять что-либо. Насколько мне известно, никто ещё не задавался вопросом о том, какими могут быть психологические последствия преобразований, которые ждут нас впереди».

Подобные мысли были мне мировоззренчески близки, будущее моей психике вроде не угрожало. Но не начался ли уже катаклизм в отдельно взятой, то есть моей, голове?

Однажды в сумерках я лежал на больничной кровати, смотрел телевизор. На мгновение смежил веки – и вновь в темноте ярко вспыхнула белая ослепительная точка. И словно взорвалась изнутри. И вот меня уже нет ни в палате, ни вообще в этом мире. Меня втянуло в некий туннель, где с невообразимой скоростью я промчался по извилистому, похожему на гибкий подвижный шланг коридору. И вот я оказался в этом самом смысловом поле, где, по утверждению Юнга, постоянно создаётся и усложняется проект развития Вселенной.

Впоследствии я узнал, что именно это похожее на сон событие чрезвычайно важно для эволюции любого человека. Даже случайное посещение нематериального информационного пространства является пропуском в мир самых необычных приключений – в этой и той, другой жизни. По сути, это момент зачатия нового мира, который оплодотворяет дух человека.

Открылось непривычное пространство, в котором непрестанно формировалась в чёткие геометрические фигуры структурированная, чрезвычайно подвижная среда. Бесчисленные трансформации окружающего рождали ромбы, шары, конусы, кубы, трапеции, полусферы, сложные конструкции – тетраэдры, пирамиды, икосаэдры, додекаэдры. Фигуры мгновенно оцвечивались – то нежной солнечной охрой, то суровым ртутным металликом, то пронзительной голубизной – и уносились прочь, подчиняясь сложному, но вполне определённому ритму.

Всё очень красиво, чётко, энергично меняется в бесконечном пространстве. Всё пронизано мощным, математически точным импульсом жизни. Я не хочу сказать, что это лучше, чем наш мир. Просто это совсем другое – математика, точные формы в череде бесконечных геометрических превращений, импульсов, вибраций.

В этом пространстве, где нет никакой земли и неба, я стоял, опираясь на пустоту. И каждое скоростное взаимодействие множества геометрических олицетворений старательно огибало моё явно не запланированное здесь присутствие.

Вдруг, словно сорвавшись с какого-то полотна Сальвадора Дали, из бесконечности неровными, но явно осмысленными зигзагами примчались три ослепительно белых шара. Они тянули за собой красные эластичные шланги, чутко вибрировавшие мощной стремительной жизнью неведомого разума. Остановившись напротив меня, они как бы изучают, чем грозит моё незваное присутствие здесь, и, успокоившись, вновь уносятся со своими бесконечными шлангами в беспредельность. Шары явно выполняли сторожевую функцию, и то, что они не проявили враждебности, требует осмысления.

Внезапно напротив меня раскрылась одна из пирамид. Её стены просто отвалились в стороны четырьмя ровными треугольниками. Открылось устройство, в котором постоянно выскакивало что-то изнутри и опять исчезало – колесики, цилиндры, шары, ленты Мёбиуса, странные молоточки, рычажки и противовесы. Всё это беззвучно и целеустремлённо выполняло неведомую работу вокруг полупрозрачной призмы.

Я был в таком пространстве дважды. Второй раз это произошло на занятиях в Академии, созданной впоследствии по моей инициативе под новую энергоинформационную технологию знаменитого украинского экстрасенса Лапшина и где я занимал пост вице-президента. Причём дополнительно к тому, о чём рассказал, видел ещё странные очень плоские часы, от которых во все стороны тянулись светящиеся, похожие на разноцветную паутину нити, и они опутывали собой всё вокруг. И ещё одни, песочные, которые повернулись сами собой вправо и запустили какой-то таинственный процесс. При этом я не находился в состоянии сна и осуществлял постоянные речевые контакты с инструктором. Такое геометризированное пространство – не единственное, в которое можно попасть. Их тысячи, самых разных, и за каждым стоит тайна Вселенной. Проблема в том, что факты, о которых сообщают люди, побывавшие в каких-то иных измерениях, трудно поддаются оценке и исследованию. Тем более что чётко запомнить и изложить их может не всякий. Психологи обычно квалифицируют подобные рассказы как аутоскопические галлюцинации, которые довольно часто сопутствуют инфекционным заболеваниям, повреждениям мозга, алкоголизму, наркомании, эпилепсии.

Но как в таком случае объяснить реальные факты, которые явно не отнесёшь к роду субъективных иллюзий или галлюцинаций?

* * *

Моим соседом по палате был Борис Орлов. Естественно, мы подружились.

По иронии, а может, по закономерности судьбы Борис строил больницу, в которой лежал со мной. В то время он возглавлял мощную строительную компанию «Бекерон». А ещё раньше руководил в Узбекистане крупнейшим заводом стройматериалов. Поэтому и в частном бизнесе он сравнительно легко занял весьма заметные позиции. Это незаурядный человек, хорошо образованный, с ясным умом. Сильный, прямой характер сочетается у него с умением почти мгновенно просчитывать различные варианты и добиваться цели сложными многоходовыми комбинациями.

Он верил в сны, предзнаменования, другую реальность и сам искал возможность побродить с кем-нибудь, хотя бы в разговорах, по лабиринтам неведомого.

О моих видениях рассказал Борису. А он не только не удивился, но поразил меня признанием, – оказывается, из-за своей язвенной болезни трижды побывал в реанимации. И в состоянии между жизнью и смертью видел те же картины геометризированного пространства.

Похоже, именно знания об этом странном измерении бытия привели в своё время Платона к убеждению, что мир идей столь же реален, как и мир объектов. А может, даже более реален. Ведь Платон утверждал, что земные объекты представляют собой лишь тени идей. И наша действительность в некотором смысле – галлюцинация. Но всё же не стоит испытывать её достоверность, ударяться головой о стену. Раз природа создала наш мир, значит, он зачем-то нужен ей. И в этом мире иллюзия жизни равноценна жизни – и иллюзия смерти равна смерти, изменить ничего до поры до времени нельзя, у нас это не получится.

Борис Орлов стал моим доверенным слушателем. На нём первом я «обкатывал» свои впечатления, ведь кто-то другой просто счёл бы меня сумасшедшим. Между тем видения прямо обрушивались на мой бедный мозг. Причём они никак не влияли на восприятие действительности. Просто было два мира – наш, привычный, известный всем, и то самое информационное пространство, излучавшее в меня всё новые и новые представления.

– Безусловно, в этом мире есть некая всемогущая сила – невидимая, непознаваемая, во всё проникающая, – говорил Борис. – Люди называют её Богом или Высшим Разумом, в зависимости от мировоззрения. Но все её чувствуют или предчувствуют, потому что без неё исчезает смысл жизни. Действительно, если нет Бога, чем мы отличаемся от бабочки-однодневки? И какая разница, сколько жить – тысячу лет или одну минуту, – если опыт жизни исчезает с тобой и тебе некому им похвастать. И если мы лишь случайные животные организмы, этап мгновенного каприза природы, случайного сцепления молекул – то почему бы нам не жить по законам животного мира. Хватило бы забот о выживании. Но человечество почему-то создало культуру… Если Бога нет, то это пустая трата драгоценного бытия амебы… Этого только последние бараны или твои коллеги академики, увязнувшие в постаментах своего дутого величия, не понимают.

Среди идей, не однажды мной от него слышанных и осознанных, Борис высказывал и довольно оригинальные. По крайней мере, для меня.

– Вот почему говорят, что жизнь в полосочку, почему в ней с такой жёсткой последовательностью чередуются счастливые и нерадостные дни? Да потому, что люди не понимают своей ответственности за свои решения. Для них всё просто: захотел что-то – должен получить. А чем будешь соответствовать полученному? Что у тебя есть, чтобы расплатиться за удовольствие?

– Ну, мы, кажется, оба здесь за что-то расплачиваемся, – вяло намекаю на наше лежачее положение.

– Оба, – соглашается Борис. – Но «картинки» почему-то показывают сейчас тебе. Давай разберёмся. Ты зачем согласился возглавить «Худлит»?

– Да я всю жизнь как пожарник, – пытаюсь отшутиться. – Где что горит, где что валится – там Петров. Я вообще не умею спокойно жить. Вот ты позвал бы сейчас меня к себе на работу, пообещал бы зарплату раз в десять больше, чем в «Худлите», – я не пошёл бы. У тебя своих орлов вдосталь, я тебе не очень-то нужен. А тут я обещал Можаеву спасти издательство – и спасу.

– Прекрати молоть вздор, – осаживает Борис. – Ты вдумайся в то, что тебе показывают. Дорогу Христа! А почему? Ты что, не понимаешь, куда тебя ведут? Ведь кто-то ваше издательство специально разоряет. Сидят умненькие ребята в очках и чертят схемы, как подешевле лакомое государственное предприятие к рукам прибрать. У них по «Худлиту» уже почти всё получалось, а тут ты нарисовался – светлый рыцарь с благими намерениями. Чудо ещё, что тебе в подъезде башку не проломили. Ведь там же большие бабки пляшут.

Ты проанализируй: сначала уводят предприятие в отрицательную рентабельность, потом всё его техническое обеспечение сваливают в некое малое предприятие, вместе с которым оно бесследно исчезает. Потом сажают по всем этажам какую-то Всемирную книжную лигу, а под её названием скрывается почему-то не книжное предприятие, а печально известный всей Москве ресторан «Хольстен». И передают ему все права по управлению недвижимостью «Худлита». Осталось только официально объявить издательство банкротом. Причём нового хозяина искать не надо. Он уже на месте.

– Может, они ещё Кремль захотят приватизировать? – внутренне ожесточаюсь я и с упрёком смотрю на собеседника.

Из его карих, по-восточному выразительных глаз выплёскиваются водопады смеха.

– Его давно уже приватизировали и поделили, вместе со всеми, кто в нём есть. И тебя на делёжку не позвали. А то начнёшь не вовремя про совесть что-нибудь талдычить.

– Вот я и постараюсь, чтобы этого не случилось с «Худлитом».

– А почему в больнице лежишь? – совершенно неожиданным реверсом Борис сбивает меня с пьедестала, на который я стараюсь вскарабкаться.

– Ну а это здесь при чём? – пытаюсь отбиться я дежурным поверхностным сомнением.

– Ну, брат, – смеётся Орлов, – я же тебе намекал. Чем соответствовать будешь? Пошёл спасать «Худлит»? А что у тебя есть как у спасателя – деньги немереные, связи правительственные? Сам говоришь, – на должность поставили, а Минфин денег не дал, хотя бы долги аннулировать. Пени начнут расти, штрафы. Это же не сотни рублей, не тысячи, а миллиарды. Потом электричество отключат, воду, отопление, телефон.

– Уже отключили.

– Ну вот, – обрадовался почему-то Орлов. – А ты спрашиваешь, за что в больнице лежишь. Потому что нечем больше за неправильное судьбоносное решение расплатиться, только здоровьем. Потому тебе и крутят в башке фильм про Христа, что ты сейчас жертва, тобой искупают чужие грехи. Понимаешь? Законы Космоса очень жестокие – за всё надо платить. И ты, главное, сам согласился. Тебе предложили, а ты не отказался. Славы захотел? Вот теперь и хлебай её через капельницу сколько влезет.

В том, что говорил Борис, было что-то жестокое, но отрезвляющее, заставляющее серьёзно задуматься над тем, что происходило. И увидеть это как бы с другого ракурса – не с позиции романтического героя, а, напротив, трезво мыслящего человека, понимающего, что каждое решение должно строго соответствовать возможностям человека, какими бы они ни были – духовными или прагматическими.

И параллельно этим размышлениям во мне со всё большей и большей отчётливостью развивался какой-то новый сюжет – не то моей, не то чужой жизни. И теперь того, кто шёл из прошлого ко мне в настоящее, звали Иешуа.

* * *

Песок, проклятый песок. Он рождался где-то на окраинах каменистого плато пустыни в бесчисленных маленьких вулканах, вызванных жаром солнца. Потом выплески ветра, разогнавшись в горных ущельях, подхватили пригоршни каменистых осколков и несли их на своих ладонях, словно рои диких пчел. Если на пути этих властителей пустыни встречалось животное или человек, они жалили его так же безжалостно, как настоящие дикие пчёлы. Одно спасение от песка – укутаться в куфи, что и сделал Иешуа под презрительным взглядом Иоанна.

Карие, зорко высматривающие вокруг глаза Иоанна мгновенно окружили глубокие, кривые морщины. Они придали его лицу зловещий, диковатый вид из-за того, что были по краям подёрнуты болезненной, белёсой пеленой. Кожа век воспалилась и вспухла, но взгляд, прожигавший своим огнём застилавшую его скверну, достиг души Иешуа. И он, догадавшись о том, кому было адресовано презрение Иоанна, зябко поёжился.

Иоанн, уловив душевное состояние пришельца, окружённого жалкой кучкой учеников, двинулся в его сторону широкими, размашистыми шагами. Лицо пророка, по которому были рассеяны гнойные кратеры, затянутые маслянистыми плёнками, насупилось. Грязная клочковатая борода, искрящаяся сединой, вздрогнула.

– Ты хочешь защитить себя платком от ниспосланного Господом? – спросил он, цепко вонзившись взглядом в небольшую щель для глаз, оставленную пришельцем.

Маленькая, тщедушная фигурка проповедника из Назарета казалась ему жалкой, смешной.

– Встань на колени!

Слова Иоанна звучали с агрессивной напористостью. Тупая простота веления всколыхнула толпу паломников, окруживших их, заставила её придвинуться и сомкнуться.

Иешуа попытался заговорить, но Иоанн снова крикнул с истерическим призвуком в голосе:

– Пади на колени!

В глазах пророка теперь застыл дикий страх и ненависть.

Иешуа догадался о мыслях Иоанна, и это было неприятное открытие. Он уловил, какая опасность таилась в обманчивой тишине, и его сотрясли гнев и необходимость обуздать его.

Он вздохнул и поморщился под платком. Невыносимый запах гнилых зубов, донёсшийся до него, ухудшил и без того нерадостное настроение. Он не ожидал, что знаменитый Иоанн Креститель окажется таким жёлчным и язвительным аскетом, умертвившим в себе человеческое.

– Почему ты уверен в том, что пыль ниспослана Господом? – принимая вызов, глухо отозвался он из-под куфи.

Иоанн на мгновение растерялся, встретив такое непокорство в человеке, который шёл к нему как к учителю.

Теперь уже он оглянулся на застывших в ожесточённом внимании людей и, не найдя сразу что ответить, уселся на камень напротив Иешуа.

– А кем же ещё? Дьяволом? – с прежней язвительной насмешливостью полюбопытствовал отшельник, переложив свой посох на колени, будто готов был вскочить с камня, на котором сидел, и уйти прочь от неинтересного ему собеседника.

– Не думаю, что кто-либо из них озабочен такими малостями, – спокойно заметил назаретянин.

По губам Иешуа скользнула мучительная, извиняющаяся улыбка, которую, впрочем, никто из паломников не заметил из-за надвинутого на его лицо платка.

– Я слышал, ты проповедуешь именем Господа, но не снимаешь крещением с людей их грехи? – мрачно спросил Иоанн.

Он почесал под мышкой, и запах застоявшейся вони дохнул из-под старых ветхих одежд его из верблюжьей шерсти.

– Мы должны учить благовествовать, – возразил Иешуа.

– Пусть отсохнет язык у того, кто проповедует это, пусть сгниют внутренности и превратятся в зловонную сукровицу у тех, кто внемлет сказанному без гнева и осуждения.

Ропот ужаса пробежал по толпе. Иешуа сдёрнул с лица платок, и все увидели, что он оставался неуязвимо спокойным. Лишь глаза его потемнели, и искорка гнева пробежала в них.

– Водой очищались язычники в Евфрате и в Ниле. Они тоже верили, что внешней обрядностью спасают себя и открывают врата небесные, хотя поклонялись другим богам.

В толпе снова зашептались, пытаясь понять сказанное и оценить, кто из сошедшихся в поединке проповедников ближе к истине.

– Ересь сочится с уст твоих! – неистово выкрикнул Креститель.

– Не суди, и не судим будешь, – отразил угрозу назаретянин.

– Ты и твои ученики молитесь Богу молитвами, которые сами сочинили. Возможно ли это?- снова напал Иоанн.

Стоявший в толпе фарисей с привязанной ко лбу кожаной квадратной коробочкой, филактерией, закатил глаза и испуганно охнул. Его левая рука, к которой была привязана такая же коробочка с заключённой в ней молитвой, обличающе поднялась вверх.

– Не богохульствуйте! – вскрикнул он.

Коричневое, как кора старого дуба, изрезанное морщинами лицо Иоанна Крестителя обернулось в сторону фарисея. Его ноздри хищно вздрогнули, втягивая ветер и пыль.

– Порождения ехидны, я крещу вас в воде в покаянии. Идущий за мной будет крестить вас Духом Святым и огнём! – закричал он с угрозой в голосе, но яростный взгляд, сопровождавший слова, был выразительнее сказанного. – Лопата в его руке, и он очистит гумно своё, и соберёт пшеницу свою в житницу, а солому сожжёт огнём.

– Люди не солома, – грустно возразил Иешуа.

Шелест одобрения пробежал по толпе. Ученики Иоанна растерянно переглянулись, видя, что симпатии собравшихся склоняются на сторону назаретянина.

– Бог Израиля свидетель – жалость непозволительна для тех, кто служит Всевышнему и проповедует именем Его. Он штормовой океан и спасительный плот на грозных волнах. Вулкан, источающий лаву, и незыблемый остров спасения в огне, пожирающем жизнь. Ты должен верить, и только верить, а не рассуждать. Вера двигает горами. Ты же служишь не небесному, а человеческому.

Обвинение, которое Иешуа боялся услышать, было произнесено. И вновь толпа вокруг заколыхалась, зашумела, обсуждая сказанное.

– Это не так, – попытался защитить себя Иешуа. Но его невнятные слова ничего не исправили. Вознесённому к небесам обвинению такой протест был безразличен.

Возмущение, которое постоянно нарастало в Иешуа под напором преднамеренного раздражения Иоанна, наконец прорвалось встречным обвинением.

– Вера двигает горами, но не твоя. Твоя лишь нагромождает горы! – засвидетельствовал назаретянин, и тут же лицо его исказилось страданием, поскольку он был вынужден выкрикнуть эти слова осуждения и защиты.

Иоанн побледнел от гнева. Грязная тряпка, покрывавшая его голову, затмила лицо, и из тени жутковато сверкали едва угадываемые глаза.

– Если хочешь меня ненавидеть – ненавидь, – согласился назаретянин, – но не уклоняйся от вопросов.

– Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь, – с фанатическим убеждением закричал Креститель. Сложив руку козырьком, Иоанн приложил её к глазам, вглядываясь в того, кто осмелился перечить ему.

– Он – Отец наш, мы – Его дети, – снова раздался голос несогласия. – Как может отец поднять секиру на детей своих?

– Господь из камней может воздвигнуть детей Себе, – насмешничал Иоанн.

– Ты хочешь обличить Бога в том, что Он сотворил что-то негодное, требующее переделки?.. – с не менее язвительной насмешкой укорил назаретянин, и было видно, что на этот раз Иоанн растерялся и не нашёлся, что ответить неведомо зачем явившемуся к нему сопернику. Глаза его вдруг стали неподвижными и сонными. Он поднялся с камня и быстро, ничего не возразив, отошёл прочь, к пологу, который был растянут невдалеке на тонких, изгибающихся под ветром прутьях. Он лёг на землю, и кусок полосатой ткани – старой и уже иссечённой песком до дыр – скрыл его от толпы.

Иешуа вздохнул, снова закрыл лицо куфи и, повернувшись, побрёл прочь от того, кого ещё недавно хотел назвать своим учителем.

Толпа безмолвно смотрела в спины назаретянину и нескольким его ученикам, бредущим сзади.

* * *

Этот сюжет поначалу вызвал у меня очень большие сомнения в его достоверности. Он напрямую противоречил Священному Писанию и тому, что известно об Иоанне Крестителе. Я впоследствии до конца не определился, что он означал. Может, вопреки плану Создателя, закрепленному таинственным голограммным шифром четырёхмерного сознания в библейских текстах, реальный Иоанн Креститель не узнал Мессию, приход которого должен был провозглашать. Ведь известно, что секты Христа и Крестителя после смерти своих учителей активно враждовали.

Почему нет? Пророк, выполняя свою миссию, вдруг, по какой-то тайной причине, благодаря вмешательству могущественных потусторонних сил или из-за притуплённой в момент встречи интуиции, – не выполняет свою задачу.

Ведь не в крещении же Бога в реке Иордан она заключалась? Этот сбой в сюжете мог иметь роковые последствия. Бога не узнали, не узнал тот, кто обязан был указать на Него. И первое пришествие Христа отчасти и поэтому окончилось трагически. Вслед за пророком в признании Его Царствия на земле отказали и остальные. Земное воплощение Бога в связи с этим откладывалось на весьма неопределённое время.

Ведь действительно, в реальности имелось как бы два пласта. Один из них – как должно было быть – запечатлён в священных текстах Библии. Другой – как произошло на самом деле – в исторических хрониках и свидетельствах современников. Исходя их последних, крещение Иешуа Крестителем вообще не могло произойти в указанное Святой книгой время, поскольку Иоанн уже был обезглавлен Иродом.

И ещё третий пласт, то, что показали мне.

Где же истина? И как вообще созидается ткань реальности? Может, увиденное вообще относится к другому времени и даже происходило в другом месте? В будущем, в прошлом, когда?

Но все эти мысли придут ко мне позднее. А пока я так увлёкся записью своих видений, что не заметил, как стал выздоравливать. Признаки болезни активно исчезали: и желтизна кожи, и боли в пояснице. Мне уже не думалось о хворях, я переживал поразительный сюжет с участием архетипических героев как драму личного бытия. Я начинал предвидеть, что это только начало каких-то весьма серьёзных событий. Вскоре меня выписали из больницы. А провидение не заставило себя очень уж ждать.

Правда, на этот раз такого эффектного начала, как с «фильмом» о Христе, не было. События словно подкрадывались к моей судьбе, стремясь выглядеть буднично, незаметно. И тот, кто стоял за ними, похоже, сам не был уверен, правильно ли он поступал. Он шёл ко мне осторожно, как бы нащупывая впотьмах того, о ком давно знал и наконец будто бы нашёл. Он искал Видящего.

С Вячеславом Лапшиным меня познакомил мой коллега по Международной академии информатизации профессор Бережной. Анатолий Иванович давно говорил мне о волшебнике из Феодосии, который возвращает зрение слепым, глухим слух, поднимает на ноги детей, больных церебральным параличом. Я не верил в чудеса, но краешек сознания улавливал что-то важное в этой настойчивой рекламе. Бережной даже специально ездил в Киев, в центр Лапшина, чтобы подготовить нашу встречу. Он говорил, что мои научные и деловые связи весьма помогут этому целителю и благодетелю рода человеческого осесть в Москве, где давно пора организовать оздоровительный центр Лапшина.

И вот встреча в Кремлевском Дворце съездов на V международной конференции информациологов. Она случилась осенью того же, 1996 года. Бережной не ошибся: знакомство действительно оказалось знаменательным.

В облике Лапшина было что-то демоническое. Насмешливый взгляд, который он едва сдерживал напускной серьёзностью, небольшая бородка, странная манера как-то стремительно и юрко перемещаться в пространстве. И вместе с тем он был очень необычным, интересным собеседником. Он умел привлечь к себе внимание, заинтересовать собой. И как-то неожиданно я согласился помочь ему – найти помещение и зарегистрировать в Москве специально под его технологию Международную академию Лапшина. На приставке «Международная» украинский чудотворец настаивал.

– Врачи не могут справляться с теми болезнями, которые обрушатся на мир в новом столетии, – уверенно объяснял мне Лапшин задачи нового учреждения.





– Почему?

– Они не учитывают энергоинформационную структуру, то, что сейчас принято называть биополем. А я знаю, как с этим работать. Биоэнергетическая сущность человека благодаря всеобщей полевой взаимосвязи в особом, изменённом состоянии сознания может взаимодействовать не только с веществом, но и с полями, которые являются проявлениями единого квантового излучения космоса. Вся информация во Вселенной организована как волновая частотно-амплитудная структура. Мозг человека способен осуществлять квантово-волновое раскодирование голограмм прошлого, настоящего и будущего, материального и нематериального миров. Вы когда-нибудь слышали про биокомпьютер?

– Очень немногое, то, что мне рассказал Анатолий Иванович.

– Понятно, – с сомнением смотрит в глаза Лапшин. И тут же читает довольно длинную лекцию.





Я внимательно слушаю. Мне действительно интересно.

– Наше мышление привыкло к линейному восприятию. Но у вечности нет одинакового направления для всего, что существует в ней. Пора понять, что наше знание всего лишь частный случай мироздания. Палеонтология давно установила факт скачков и внезапных появлений совершенно новых форм жизни, которые с точки зрения упорядоченной эволюции объяснению не поддаются. Человек является высшим, но не последним звеном развития на Земле. Сейчас он как биологический вид находится в кризисе, который завершится его постепенным вырождением, если природой не будет включён механизм адаптации к сложившимся условиям.

– И вы знаете этот механизм?

– Тот же биокомпьютер, о котором мы говорили, – это явление сверхсознательной функциональной системы. С его помощью можно развивать феноменальные способности: различные способы видения – я имею в виду, что не обязательно при посредстве глаз, нестандартные формы получения информации – сканирование пространства, телепатия, ясновидение и многое другое. Всё это позволит людям приобрести инструмент своего преобразования, развития, выживания.

Советский Союз был лидером в мире не только по изучению экстрасенсорных процессов, но и по достижениям в области биоинформационных технологий, о которых большинство людей почти ничего не знает.

– Конвейер по производству сверхлюдей?

– Почему бы нет? Необходима скорейшая ликвидация безграмотности населения в области сверхсознательной функции организма и биоинформационных технологий, которые включают в себя самостоятельное управление энергораспорядительными системами человека и обучение механизмам регуляции общего энергообмена. На каждом витке планетарного существования у нас происходит «расконсервация» определённой части генетического кода или программы, определяющей качественно новый уровень возможностей человека, возносящей его на более высокую ступень бытия. Чтобы остаться, мы должны измениться, поменять привычки, пристрастия, забыть почти все старые знания и постигнуть новые.

– Так что же такое биокомпьютер? – Я пытаюсь вернуть его от общетеоретических рассуждений к более узкой теме.

– Некая сущность, – таинственно отвечает он. – Причем работающая не в одном только нашем материальном пространстве и не на одном его уровне.

– А что, их много?

– Хватает, – улыбается Лапшин, и мне кажется, что за этой внешней улыбкой таится какая-то глубинная насмешка.

Я слушал Лапшина, и во мне боролись два прямо противоположных настроения – желание помочь увлечённому своей мечтой человеку и некое сомнение, что он действительно нашёл ключ к тайне бытия. И для сомнений имелись основания.

Его рассуждения, особенно когда он их быстро, скороговоркой выплёскивал на слушателя, выглядели наукообразно. Но при внимательном анализе обнаруживалась какая-то скрытая в них некорректность терминологии. «Волновая частотно-амплитудная структура» - это что: масло масляное? Он говорил о квантовом излучении, а мой мозг иронически выдавливал из своих глубин: «А что, бывает ещё и неквантовое излучение?» Лапшин развивает тему о таинственном биокомпьютере, но при этом использует сомнительный метод разъяснения причины через следствие. И еще явно уподобляет человеческий мозг машине.

В общем, это была какая-то путаница на марше. Но в то же время в глубине выплескиваемых им откровений действительно брезжил едва угадываемый таинственный свет, вернее — некая терра инкогнита, подобно Атлантиде под океаном, скрытая под волнами слов и эмоций. Я чувствовал эту тайну, угадывал её, тянулся к ней.

– Левое полушарие мозга доминирующе связано с энергетическими явлениями, и его работа направлена в материальное пространство. Энергетические каналы, точки акупунктуры и деятельность левого полушария зависят от поступления энергии в наш организм. Если поступление энергии в организм нарушено, наступает патология, – продолжал свою просветительскую деятельность украинский чудотворец.

Правое полушарие головного мозга связано с явлениями, которые несут информацию и имеют тесную связь с нематериальным пространством, то есть с нашей сверхсознательной функцией.

Художники, музыканты, поэты, писатели – это те люди, у которых правое полушарие функционирует, то есть они получают информацию через своё сверхсознание из единого информационного поля, понимаемого сегодня как нематериальное пространство. В целом же деятельность мозга формирует наше сознание, и от гармоничной работы обоих его полушарий зависит степень развития сознания, а следовательно, и подсознания, и всего организма в целом.

– А не повредят ли занятия по вашей системе именно разуму человека? – пытаюсь уточнить я.

Он смеётся:

– Чтобы повредить разуму – надо его иметь. Проанализируйте ту жизнь, которая вокруг вас, – разве её назовешь разумной? Ну а вообще-то исследования длились несколько лет. Было зафиксировано, что патологических нарушений головного мозга, являющихся следствием занятий по моей системе, ни у одного человека не обнаружено. Зато обнаружена высокая продуктивность кратковременной и долговременной памяти, превосходные показатели переключения и перераспределения внимания, достоверное снижение фактора тревожности за счёт более высокого тонуса симпатической нервной системы, более высокий, в сравнении с обычным, уровень жизнедеятельности, психической устойчивости.

Этот разговор породил то, что впоследствии узнали не только у нас в стране, но и за рубежом, – Академию Лапшина. Сам Лапшин, как мы и оговаривали заранее, стал её президентом, а мы с Бережным вице-президентами.

Буквально через месяц, закончив свои дела в Киеве, Вячеслав Михайлович перебрался в Москву. Я оплатил все расходы по регистрации Академии, ещё один наш учредитель устроил Лапшина с семьёй на проживание в одном из подмосковных пансионатов, и мы активно включились в организационный процесс.

Одновременно я стал заниматься по методике Лапшина с инструкторами, которых он привёз с собой из Киева.

Первое время я вообще не ощущал никакой энергии и даже стал раздражать своими нескончаемыми сомнениями наших терпеливых учителей. Но потом произошло что-то необычное.

Это случилось дома, когда мы с женой выполняли задание по «энергетической прокачке» головы. Цель упражнения согласно методике Лапшина – усиление межполушарных связей, развитие определённых зон головного мозга, его корковых и подкорковых структур, энергетической и сосудистой систем правого и левого полушарий, гомеостатического механизма, который должен удерживать в равновесии динамическую систему энергоинформационного обмена и систему кровообращения. Его выполнение связано с особым анодно-катодным дыханием. И вот, когда моя супруга выполняла дыхательные упражнения, накладывая по определённой схеме мне на голову свои ладони, моё зрение вдруг резко, одномоментно обострилось. При этом существенно изменилась и колористика зрительного восприятия – цвета стали яркими, насыщенными, даже диапазон их существенно расширился.

Отличное зрение сохранилось не только во все последующие дни, но не ухудшилось и поныне.

Кстати, такие же изменения произошли у другого ученика нашей группы – профессора Анатолия Ивановича Бережного. Теперь он вообще обходится без очков, что вызывает нескончаемое удивление его сослуживцев и родных.

Потом начались изменения с памятью. Самое странное в этом процессе было то, что, как и предыдущий, он осуществился очень быстро, как бы обвально. Это произошло, когда мы прозанимались четыре недели. Я вернулся домой, поужинал, лёг спать, и вдруг у меня в голове включился какой-то странный проектор. То, что я увидел благодаря ему во сне, не было сном. Это был слайд-фильм, в котором с огромной скоростью, но в строгой хронологической последовательности были показаны моё детство и молодость приблизительно до двадцати пяти лет. Очень подробно, даже скрупулёзно, был воспроизведён и весь наш дворовый мир на улице Сталина в подмосковном городе Балашихе-3.

Вот мы с друзьями сидим на скамейках за дощатым столом, слушаем, как играет на гитаре и поёт Петя Бычков. Нет музыки, нет слов. Есть только снимок, но вспоминаются и музыка, и слова, имена и фамилии ребят, которых я уже не видел лет сорок. А вот наше лесное озеро у стадиона. Мы убежали из школы с уроков вместе с Толей Малышевым, Колей Самохиным, Валерой Елисеевым. Мы часами могли не вылезать из воды и плавать. И таинственный проектор показывает наши озарённые щенячьим восторгом лица. Потом что-то происходит – утонул мужчина. Все ныряют за ним – мы тоже. Утопленника достают из воды и выносят на берег. Приехала «скорая помощь». Врачи делают искусственное дыхание. Всё бесполезно. Они собираются уезжать. Жена утонувшего – хрупкая молодая женщина – сама делает искусственное дыхание мужу и не даёт его увезти. Врачи и медсестра уговаривают её не тратить силы. Она их не слушает и всё сводит и разводит руки утопленника. Врачи садятся в машину и медленно отъезжают. А минуту спустя мужчина оживает, и мы бежим вдогонку за «скорой помощью», возвращаем её.

Вот так – день за днем, час за часом – слайд-фильм отщёлкал мою молодость, и то, что он мне показал, снова ожило в памяти, обрело черты реальности.

Все эти необычные, по крайней мере для моей жизни, события – улучшение здоровья, достигнутое буквально за три-четыре недели, странные эффекты с памятью и то, что я наконец действительно стал ощущать энергетические воздействия и самостоятельно их оказывать на других, — заставили меня уже с достаточной степенью серьёзности отнестись к дальнейшей перспективе сотрудничества с Лапшиным. Я перешёл на вторую ступень обучения (что-то вроде второго класса) и получил допуск к открытию биокомпьютера – механизма внутреннего и межпространственного видения. Чудеса не заставили себя ждать. Неведомое протянуло руку сотрудничества.

Уже в первые дни работы с биокомпьютером то таинственное, что прячется за порогом сознания, решило показать свои возможности. Это было сделано с лёгким дружеским юмором и явно не имело целью подчинить или напугать меня. Просто мне хотели объяснить, как зыбка и ненадёжна грань между тем, что мы считаем таким надёжным и реальным, – действительностью, и тем, что Карл Густав Юнг называл смысловым полем, в котором существуют идеи, мысли, информация о прошлом, настоящем и будущем.

Это произошло утром – обычным утром обычного дня. Меня разбудил солнечный свет. Я почему-то знал, что уже пора вставать, тем более что ещё до ухода на работу надо было дочитать купленную неделю назад книгу Джеффри Мишлава «Корни сознания».

Открыл глаза. Табло электронных часов показывало половину седьмого. Сунул ноги в тапочки. Поднялся. Прошёл в ванную комнату. Почистил зубы. Умылся. Побрился. Дети и жена спали, и я тихонько проскользнул к себе в кабинет. Открыл книгу и стал читать. Это была глава «Биологический проводник сознания». Там, где текст меня особенно интересовал, подчёркивал красным цветом. Я прочитал несколько страниц и вдруг заметил, что вокруг меня всё меняется. Поднял взгляд от текста и понял, что влип в историю с биокомпьютером. Стены иззыбились, потеряли четкость форм. Комната сжалась. Теперь она была похожа на какую-то кладовку – грубая, неровная кладка новых стен была покрыта синей масляной краской. Они мне что-то напоминали из давнего прошлого, из детства. Вдобавок кто-то начал ещё и подхихикивать (не зло, шутливо) и не давал мне подняться из кресла.

Нас предупреждали, что может произойти подобное, и даже объяснили, как закрыть биокомпьютер, включившийся самовольно, без команды. Дело в том, что энергетические занятия, повышая возможности мозга во взаимодействии со сверхсознанием, или смысловым полем, инициируют произвольные трансцендентные (запредельные по отношению к нашему миру) функции. Поскольку работа биокомпьютера ощутимо энергозатратна, потакать его самодеятельности в установлении контактов недопустимо. Поэтому я сделал то, что необходимо для его закрытия: сжал веки, осуществил энергетический всплеск, перегнав мысленным усилием энергию по спинному мозгу в лобную часть головы, выбросил её через глаза, поднял веки и увидел: я по-прежнему в кровати, табло часов показывает половину седьмого.

Встал, прошёл в ванную комнату. Почистил зубы. Умылся. Все спали. Я проскользнул в кабинет и открыл лежавшую на столе книгу Мишлава. Закладка оказалась там, где я её оставил вчера, – в самом начале главы. Но когда я стал читать, то увидел, что содержание нескольких следующих страниц мне хорошо знакомо, – я прочитал их, когда самовольно включился биокомпьютер. Причём никаких подчеркиваний, что я сделал в «странном сне», на страницах не было. Но текст был хорошо знаком – буквально построчно.

Произошедшее замечательно иллюстрирует возможность формирования событий в нашем материальном мире галлюцинаторными средствами некоего высшего творческого разума. По сути – это и была всего лишь манифестация возможностей того мира, что скрыт от нас за стеной сознания. Ведь ни один из органов чувств – ни слух, ни зрение, ни осязание, ни обоняние – не забил тревоги, не предупредил о том, что я вижу иллюзию, иллюзию настолько реальную, что она способна поглощать действительность, мимикрировать под неё, изменять её и даже включать в прошлое несостоявшееся будущее (непрочитанные страницы, содержание которых стало известно мне).

Если меняется представление о жизни – меняется сама жизнь. Знаменитый британский физик Джеймс Джинс однажды заметил: «Когда вибрирует один электрон, сотрясается вся Вселенная». Величайшее преимущество нового мировоззрения в его бесконечной способности творческого саморазвития во взаимодействии с Разумом Вселенной. Каждый человек – это огромный, бесконечный мир, имеющий выход на космический суперкомпьютер. Те, кто получает право на взаимодействие с ним, обретают новые возможности развития.

Выйти на контакт с биокомпьютером, если вы прошли серию подготовительных занятий и изучили технику безопасности, – несложно. Даётся определённая команда, и вот уже, несмотря на повязку, которую необходимо надеть на глаза, чтобы не мешал солнечный свет, перед вашим взором разворачивается белый экран. Обычно он похож на экран телевизора или монитор компьютера. Но это только вначале. Впоследствии, если вы достигнете в этом процессе необходимого прогресса, то получите в своё распоряжение более совершенный механизм взаимодействия с нематериальным пространством. Например, вы одновременно сможете видеть события «там» и «здесь» и даже влиять на них, соблюдая, разумеется, нерушимые Космические Законы. Вы можете продвигаться бесконечно вверх – по лестнице эволюции, пока не нарушите какой-нибудь из них, тогда... потеряете всё. Будьте осторожны на лестнице Разума. Я падал с неё.

предыдущая глава оглавление читать дальше


Источник: http://www.sigorfond.com/
Проект заработка для каждого!
 Профсоюз свободных предпринимателей совместно с OneShop





Купить ссылку здесь за руб.
Касса Взаимопомощи: взнос 500 руб. - получаете помощи: 104 220 руб.






   Контакты:  Skype  ВКонтакте  Facebook  alexey@us-in.net

 © Алексей Ус  Independent Distributor   01 02 03 04