Василий Макарович Шукшин.

Верую

По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая... Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками - ласкала и тянулась поцеловать.

- Опять! .. Навалилась.

- 0! .. Господи... Пузырь: туда же, куда и люди,- тоска,- издевалась жена Максима, Люда, неласковая, рабочая женщина: она не знала, что такое тоска.- С чего тоска-то3

Максим Яриков смотрел на жену черными, с горячим блеском глазами... Стискивал зубы.

- Давай матерись. Полайся - она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты лаяться-то мастер.

Максим иногда пересиливал себя - не ругался. Хотел, чтоб его поняли.

- Не поймешь ведь.

- Почему же я не пойму? Объясни, пойму.

- Вот у тебя все есть руки, ноги... и другие органы. Какого размера - это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога - ты чувствуешь, захотела есть - налаживаешь обед... Так?

- Ну.

Максим легко снимался с места (он был сорокалетний легкий мужик, злой и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много), ходил по горнице, и глаза его свирепо блестели.

- Но у человека есть также - душа! Вот она, здесь,- болит! - Максим показывал на грудь.- Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую - болит.

- Больше нигде не болит?

- Слушай! - взвизгивал Максим.

- Раз хочешь понять, слушай!

Если сама чурбаком уродилась, то постарайся хоть понять, что бывают люди с душой.

Я же не прошу у тебя трешку на водку, я же хочу... Дура! - вовсе срывался Максим, потому что вдруг ясно понимал: никогда он не объяснит, что с ним происходит, никогда жена Люда не поймет его. Никогда!

Распори он ножом свою грудь, вынь и покажи в ладонях душу, она скажет - требуха.

Да и сам он не верил в такую-то - в кусок мяса.

Стало быть, все это - пустые слова. Чего и злить себя?

- Спроси меня напоследок: кого я ненавижу больше всего на свете?

Я отвечу: людей, у которых души нету. Или она поганая.

С вами говорить - все равно что об стенку головой биться.

- Ой, трепло!

- Сгинь с глаз!

- А тогда почему же ты такой злой, если у тебя душа есть?

- А что, по-твоему, душа-то - пряник, что ли? Вот она как раз и не понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит. А я злюсь поэтому. Нервничаю.

- Ну и нервничай, черт с тобой! Люди дождутся воскресенья-то да отдыхают культурно... В кино ходют. А этот - нервничает, видите ли. Пузырь.

Максим останавливался у окна, подолгу стоял неподвижно, смотрел на улицу.

Зима. Мороз. Село коптит в стылое ясное небо серым дымом - люди согреваются.

Пройдет бабка с ведрами на коромысле, даже за двойными рамами слышно, как скрипит под ее валенками тугой, крепкий снег. Собака залает сдуру и замолкнет - мороз.

Люди - по домам, в тепле. Разговаривают, обед налаживают, обсуждают ближних... Есть - выпивают, но и там веселого мало.

Максим, когда тоскует, не философствует, мысленно ни о чем не просит, чувствует боль и злобу.

И злость эту свою он ни к кому не обращает, не хочется никому по морде дать и не хочется удавиться.

Ничего не хочется - вот где сволочь-маета! И пластом, недвижно лежать - тоже не хочется.

И водку пить не хочется, не хочется быть посмешищем, противно. Случалось, выпивал...

Пьяный начинал вдруг каяться в таких мерзких грехах, от которых и людям и себе потом становилось нехорошо.

Один раз спьяну бился в милиции головой о6 стенку, на которой наклеены были всякие плакаты, ревел - оказывается: он и какой-то еще мужик, они вдвоем изобрели мощный двигатель величиной со спичечную коробку и чертежи передали американцам.

Максим сознавал, что это - гнусное предательство, что он - "научный Власов", просил вести его под конвоем в Магадан. Причем он хотел идти туда непременно босиком.

- Зачем же чертежи-то передал? - допытывался старшина.- И кому!!!

Этого Максим не знал, знал только, что это - "хуже Власова". И горько плакал.

В одно такое мучительное воскресенье Максим стоял у окна и смотрел на дорогу. Опять было ясно и морозно, и дымились трубы.

"Ну, и что? - сердито думал Максим.- Так же было сто лет назад. Что нового-то? И навсегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева сын... А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я такой был. Потом у этих - свои такие же будут. А у тех свои... И все? А зачем?"

Совсем тошно стало Максиму... Он вспомнил, что к Илье Лапшину приехал в гости родственник жены, а родственник тот - поп. Самый натуральный поп - с волосьями.

У попа что-то такое было с легкими - болел. Приехал лечиться. А лечился он барсучьим салом, барсуков ему добывал Илья.

У попа было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт.

Максим пошел к Лапшиным. Илюха с попом сидели как раз за столом, попивали спирт и беседовали. Илюха был уже на развезях - клевал носом и бубнил, что в то воскресенье, не в это, а в то воскресенье он принесет сразу двенадцать барсуков.

- Мне столько не надо. Мне надо три хороших жирных.

- Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам - каких. Мое дело принести. А ты уж выбирай сам, каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел... А я их тебе приволоку двенадцать штук...

Попу было скучно с Илюхой, и он обрадовался, когда пришел Максим.

- Что? - спросил он.

- Душа болит,- сказал Максим.- Я пришел узнать: у верующих душа болит или нет?

- Спирту хочешь?

- Ты только не подумай, что я пришел специально выпить. Я могу, конечно, выпить, но я не для того пришел. Мне интересно знать, болит у тебя. когда-нибудь душа или нет?

Поп налил в стаканы спирт, придвинул Максиму один стакан и графин с водой.

- Разбавляй по вкусу.

Поп был крупный шестидесятилетний мужчина, широкий в плечах, с огромными руками.

Даже не верилось, что у него - что-то там с легкими.

И глаза у попа - ясные, умные. И смотрит он пристально, даже нахально.

Такому - не кадилом махать, а от алиментов скрываться.

Никакой он не благостный, не постный - не ему бы, не с таким рылом, горести и печали человеческие - живые, трепетные нити - распутывать.

Однако - Максим сразу это почувствовал - с попом очень интересно.

- Душа болит?

- Болит.

- Так. - Поп выпил и промокнул губы крахмальной скатертью, уголочком.

- Начнем подъезжать издалека. Слушай внимательно, не перебивай.- Поп откинулся на спинку стула, погладил бороду и с удовольствием заговорил.

- Как только появился род человеческий, так появилось зло.

Как появилось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть.

Появилось добро.

Значит, добро появилось только тогда, когда появилось зло.

Другими словами, есть зло - есть добро, нет зла - нет добра. Понимаешь меня?

- Ну, ну.

- Не понукай, ибо не запряг еще.- Поп, видно, обожал порассуждать вот так вот - странно, далеко и безответственно.

- Что такое Христос? Это воплощенное добро, призванное уничтожить зло на земле.

Две тыщи лет он присутствует среди людей, как идея,- борется со злом.

Илюха заснул за столом.

- Две тыщи лет именем Христа уничтожается на земле зло, но конца этой войне не предвидится.

- Не кури, пожалуйста. Или отойди вон к отдушине и смоли.

Максим погасил о подошву цигарку и с интересом продолжал слушать.

- Чего с легкими-то? - поинтересовался для вежливости.

- Болят, - кратко и неохотно пояснил поп.

- Барсучатина-то помогает?

-Помогает. Идем дальше, сын мой занюханный...

-Ты что? - удивился Максим.

-Я просил не перебивать меня.

-Я насчет легких спросил...

- Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину мироздания, чтобы душа твоя обрела покой.

Внимательно слушай и постигай.

Итак, идея Христа возникла из желания победить зло. Иначе - зачем?

Представь себе: победило добро. Победил Христос... Но тогда - зачем он нужен?

Надобность в нем отпадает. Значит, это не есть нечто вечное, непреходящее, а есть временное средство, как диктатура пролетариата.

Я же хочу верить в вечность, в вечную огромную силу и в вечный порядок, который будет.